«Смерть Марата» (1793) — историческое полотно Жака Луи Давида, написанное маслом на холсте вскоре после гибели Жан-Поля Марата. Оригинал размером 165 на 128 сантиметров хранится в Королевских музеях изящных искусств в Брюсселе. Сюжет воссоздаёт миг после убийства: тело революционера, лишённое жизни, покоится в импровизированной ванне, где он работал, облегчая течение кожной болезни. Голова в белом тюрбане запрокинута, правая рука безжизненно свесилась, сжимая письмо, к деревянному ящику, служившему столом, а на полу, у края зелёной драпировки, брошен окровавленный нож. Давид сводит повествование к трём точкам: склонённое лицо, зажатое в пальцах письмо и холодное орудие убийства, превращая частную драму в символ гражданской жертвы.

Композиция строится по диагонали от верхнего левого угла вниз и вправо. Тело, моделированное гладкой светотенью почти без видимых мазков, противопоставлено лаконичному, однородно тёмному фону: верхняя половина холста остаётся пустой, концентрируя взгляд на драме. Колорит сдержан и прохладен: глубокий зелёный драпировки, тёплый охристый тон кожи и резкие пятна белого — ткань тюрбана, лист бумаги, чистая подушка ванны, — перебиваемые лишь несколькими красными мазками запёкшейся крови. Эта аскетичная гамма работает на главную задачу художника: изъять сцену из быта и перенести зрителя в пространство вневременной скорби, где политическое убийство прочитывается как мученичество.

В сжатой руке Марата — предсмертная записка, которую он, по легенде, держал в момент удара. Текст на листе воспроизводит слова его убийцы, Шарлотты Корде: «13 июля 1793. Мари Анна Шарлотта Корде — гражданину Марату. Достаточно того, что я несчастна, чтобы иметь право на ваше благоволение». Эта деталь — не художественный вымысел, а документальное свидетельство, вписанное в холст. На деревянной подставе, обращённой к зрителю, выведена лаконичная эпитафия: «Марату, Давид. Год второй». Давид, лично знавший убитого и видевший его за день до смерти, подарил картину Конвенту 14 ноября 1793 года, превратив акт живописи в публичное политическое высказывание.

Работа лишена внешней патетики, но её скульптурная пластика и тишина действуют сильнее любой многофигурной батальной композиции. Полотно не приглашает к отстранённому созерцанию, а требует почти физического сопереживания и потому уместно в интерьере, где ценят не декоративный акцент, а содержательное высказывание: в гостиной с приглушённым светом или в кабинете, собранном вокруг книг и графики. Репродукции картин Давида на холсте в таком пространстве задают строгий, интеллектуальный тон, сохраняя то драматическое напряжение, которое почти два с половиной столетия удерживает это произведение в числе ключевых исторических полотен.